По следам жизненных исканий Винсета ван Гога. Часть вторая.

Дата: 15 мая 2008



В Боринаже Ван Гог оказался в 25 лет. Он, свято веривший в Библию и слово Господне и желавший доносить его до людей, оказался в бедном посёлке горняков в должности проповедника. Несчастные случаи, эпидемии, забастовки, бедность, голод – и слово Господне оказывается бессильным. Винсент продолжает искать ответы на свои вопросы в Библии, но остро ощущает слепоту священнослужителей. Он с горечью пишет брату о том, что церковь занимается отнюдь не спасением душ человеческих, что она «часто омерзительно деспотична», что люди в церковной системе прикрываются, «как бронёй или панцирем, предрассудками и условностями», «распоряжаются всеми местами и пускают в ход целую сеть интриг, чтобы поддержать своих ставленников и отстранить обыкновенного человека». «Обыкновенный человек» - это он. Борец за права угнетённых – он раздаёт больным и пострадавшим от несчастных случаев свои деньги, одежду, мебель – вплоть до собственной кровати. Он сострадает, удивляясь – «здесь, в Боринаже, нет никаких картин», «здесь, как правило, даже не знают, что такое картина». И продолжает: «углекопы крайне необразованны и невежественны, в большинстве случаев просто неграмотны», тут же оправдывая этот их недостаток их достоинствами: «но вместе с тем, они сообразительны и ловки на своей тяжёлой работе, отважны и откровенны по характеру… Работают они поразительно много и руки у них золотые»… «очень восприимчивы». «Им свойственны инстинктивное недоверие и застарелая ненависть к каждому, кто пробует смотреть на них свысока». Он вглядывается в людей рядом с ним настолько пристально, настолько чутко, что для него очень естественно и, само собой разумеется, что: «С шахтёрами надо быть шахтёром и держаться по-шахтёрски, не позволяя себе никакого чванства, зазнайства и заносчивости, иначе с ними не уживёшься и доверия у них не завоюешь». А он всю жизнь боролся за это доверие. Всю жизнь боролся за преодоление людьми равнодушия друг к другу. Он подробно описывал брату свою жизнь много лет подряд – и предлагал ему вместе с ним всматриваться в окружающий мир. Он настаивал на концентрации на ближних – десятки, казалось бы, незначительных бытовых случаев из жизни других людей на страницах его писем – это именно призыв всматриваться и видеть за этим бытом живого человека. С его бедами и радостями, борьбой, болью, достижениями, преодолениями. Он рисует брату в письмах забои – и подробнейшим образом их описывает: «шахта имеет пять горизонтов; три верхние уже истощены и заброшены – работы там больше не ведутся…», «забои – ряд камер в довольно узком и длинном штреке, укреплённом толстыми деревянными стойками. В каждой такой камере при слабом свете маленькой лампочки рубит уголь шахтёр в грубом брезентовом костюме, грязный и чёрный, как трубочист. В некоторых забоях он может стоять в рост, в других – лежит на земле. Всё это более или менее напоминает ячейки в улье, или тёмные мрачные коридоры подземной тюрьмы, или шеренгу небольших ткацких станков, или, ещё вернее, ряд хлебных печей, какие мы видим у крестьян, или, наконец, ниши в склепе»… Вчитываясь в эти строки его писем, я ощущаю, что он действительно Художник, всей душой и сердцем. Иной раз приходит глубокое сожаление, что он выбрал живопись, а не литературу. Картины его эмоциональны и красочны, но тексты не менее, если не более, живы, глубоки, красивы, но не в ущерб правдивости, метафоричны и рождают множество живых образов, и при этом глубоко человечны. Постоянно удивляешься, казалось бы, невозможному в этой реальности альтруизму и жажде любить людей, помогать им, жертвовать ради них собой. Из-за этой неутолимой жажды он отдаляется от семьи, и даже отношения с братом под угрозой, особенно остро переживая отдаление от брата, в приступе сильнейшего огорчения, Винсент эмоционально, с большой горечью, пишет: «Ты стал для меня в известной мере чужим, равно как и я для тебя, причём, может быть ещё больше, чем ты думаешь, нам, вероятно, лучше не продолжать переписку». Он так пишет, но за этими строками пронзительный крик души: Тео, хоть ты, услышь меня, пойми меня, не будь такими, как они. «Они» - его правильная семья, для которой он стал личностью подозрительной, «человеком, на которого нельзя положиться», после того как принял решение жить в Боринаже, вопреки их протестам и уговорам покинуть его. В Боринаже он продолжает искать себя и своё место в мире. Ему уже 27, когда он пишет брату, что, понимая, что он порой излишне одержим эмоциями и страстями, всё же полагает, что «надо просто попробовать любыми средствами извлечь из своих страстей пользу»: учиться. Учиться жадно и одержимо всему, что трогает его сердце и сознание. Очерёдность у Ван Гога в жизни всегда была такой – сначала сердце, потом сознание. До самого конца жизни она ни разу не нарушилась. Изучать живопись, литературу, медицину, философию – всё, что видится его сердцу необходимым для максимально полноценного восприятия мира, при этом упорно избегая пути университетского обучения. Формально отказ высказывается так: «это стоит слишком дорого», но тут же, в этом же самом предложении: «такая будущность ничем не лучше того настоящего, к которому я пришёл, следуя своим собственным путём». Вот оно… «своим собственным путём»… А путь его сильно отличался от тех правильных и ровных дорожек, которыми шли окружающие его люди. В отличие от них, идущих к неким заранее чётко обозначенным и зачастую навязанным им обществом целям, Винсент Ван Гог скорее чувствует свой путь к своей цели интуитивно: «Цель эта определится со временем, вырисуется медленно, но верно: ведь набросок становится эскизом, а эскиз картиной лишь по мере того, как начинаешь работать более серьёзно, углубляя и уточняя свою вначале смутную первоначальную мысль, неясную и мимолётную». Но ощущение этой цели становится для него неразрывно с тем, что он хочет двигаться даже как будто не наверх, а вглубь…Боринаж потряс его. Трудности и неустроенность не испугали. Увиденная жестокая реальность отрезвила, романтические мечты, оторванные от действительности, трансформировались в твёрдое намерение изменять реальность вокруг себя по мере сил и своих возможностей, не бездумно наслаждаться жизнью и потреблять, а чутко прислушиваться и реагировать на происходящее вокруг. Будто, подводя для себя самого какой-то итог прошедших лет, он пишет «что же касается моей внутренней сущности, моей манеры видеть и мыслить, то они остались прежними; единственная перемена, если перемены действительно произошли, состоит в том, что теперь я размышляю, верю и люблю глубже, чем размышлял, верил и любил раньше». В этом его счастье и трагедия одновременно. С одной стороны – он отныне владеет огромным, я бы даже сказала, бескрайним простором своей души. С другой, он не мыслит этого владения без разделения этого богатства с другими людьми: «На что я был бы годен, если бы не мог чему-нибудь служить и приносить какую-то пользу; как мог бы я тогда постигать явления и углублять свои знания о них?» Его разрывает изнутри необходимость ощущения своей нужности, необходимость ощущения человеческого тепла, необходимость понимания, он остро нуждается в глубоких привязанностях, работе на благо не своё – других людей, его сердце хочет истинной дружбы. «Невольно поддаёшься печали, чувствуешь пустоту там, где могли бы быть дружба, высокие и серьёзные привязанности, испытываешь страшное отчаяние, которое сводит на нет всю твою нравственную силу. Тебе кажется, что судьба ставит неодолимую преграду твоему инстинктивному стремлению любить, и тебя охватывает отвращение ко всему. «Доколе же, Господи!» Что поделаешь! То, что происходит внутри, поневоле прорывается наружу. Человек несёт в душе своей яркое пламя, но никто не хочет погреться около него; прохожие замечают лишь дымок, уходящий через трубу, и проходят своей дорогой». Он пишет это брату, не перечитывая написанное. Наверно, так ему проще отправить крик своей души. Перечитай он его – его могло постигнуть нехорошее, ранящее ощущение – «не поймёт, зачем?». Но на моё счастье, не перечитывал он этого письма, на моё же счастье, брат не только его прочитал, но и бережно сохранил, на моё же счастье эту переписку издали. И я читаю, и удивляюсь, насколько призрачны границы между веками, странами, и человеческими душами. Особенно тогда, когда есть ощущение родства, - как невероятно быстро они стираются. И уже трудно разделить, где оно, моё, где этой другой души, трудно поверить в то, что этот человек живёт не в моё время, а я не в его, немного грустно оттого, что не преодолеть мне временной разрыв и не придти к нему, к тому, кто так часто спрашивал себя: «Так что же делать? Таить это пламя в душе, терпеливо и в то же время с таким нетерпением ожидать того часа, когда кто-нибудь придёт и сядет около твоего огня? Но захочет ли пришелец остаться?». Чувствует ли его душа теперь, что я всё-таки сижу сейчас около его огня, читаю и перечитываю его письма снова и снова, как будто бы они были написаны мне, и никому другому, и в очередной раз убеждаюсь, что «вечность изменяется так мало»...


Комментариев: 0 | Просмотров: 1362 | распечатать
{rateit}

Copyright © 2007 Nikityonok.spb.ru Все права защищены. Копирование и перепечатка материалов данного сайта без согласия автора запрещены.