Gorky Park

Дата: 29 ноября 2007


Обновлено: 29.11.2007 - 18:21



Loneliness is my only guest Who visits me alone at night When it comes I light two candles Just the way it was And pretend the flames become your eyes Emptiness is a friend I guess The shadow played upon the wall If I let the candles take me I can see your face And remember hearing someone call your name
Gorky Park - это Димка. Димка - это мой сосед по парте в девятом классе. Новенький мальчик, который пришёл к нам в школу в 3м классе и красивым почерком вывел на доске название города, откуда он приехал: Фергана. Красота почерка как-то сразу внушила абсолютную веру в то, что незнакомый далёкий город тоже непременно красив и волшебен. К слову сказать, широко распахнутые серо-голубые глаза испуганного Димки, который смотрел на три десятка «стареньких» были тоже необыкновенно красивы. Мальчишки Димку не очень пожаловали. Не пожаловали не за изящность бисерного почерка и не за красоту глаз, вовсе нет. Скорее за то, что он был не «как все», о чём заявило его появление в нашей школе в разгар учебного года, надпись «Фергана» на зелёном стекле доски, необыкновенная для третьеклассника собранность и упрямое намерение учиться. Димка был приучен родителями к строгой дисциплине и учёбе на одни пятёрки и четвёрки. Если на каком-то уроке ему не везло, и он «схватывал» тройку, красивые глаза превращались в наполненные солёной водой озёра. Иногда поток воды удержать не удавалось, и тогда по Димкиным щекам начинали бежать слёзы. Сначала я искренне удивлялась – меня родители никогда не ругали за перепады в оценках, и тройки не считались тяжким преступлением. Если мне что-то не давалось, я, для которой усидчивость была чем-то недостижимым, особо не усердствовала. Поэтому, когда я смотрела на Димкины переживания – моё воображение рисовало мне его строгого отца, встречающего сына на пороге дома чуть ли не с ремнём в руках. Гораздо позже у меня возникла догадка – слёзы у Димки стояли в глазах не оттого, что могло попасть от родителей, или не только оттого, а ещё и потому, что тройки ему было стыдно получать. Но мы, его одноклассники, оказались беспощадны. И беспощадность наша в конечном итоге привела к тому, что через несколько лет дисциплинированный и любознательный Димка совсем забросил учёбу… В девятом классе прогрессивная молодая преподавательница геометрии и алгебры рассадила нас на своём предмете по парам: мальчик-девочка. Нам с Димкой досталась вторая парта у окна. Любителями математики мы с моим соседом по парте не являлись. Меня уже окончательно поглотил интерес к языкам и литературе, у Димки остатки былой дисциплины попали под сильнейший удар любви. В общем, нам обоим было не до алгебры с геометрией. К тому же, оба мы были своего рода изгоями. Я - по той причине, что мама моя работала учителем в той же школе, где я училась – и потому во мне всегда подозревали потенциального доносчика и шпиона. Димка – по той причине, что так до конца и не влился в наш коллектив, где беспрекословным авторитетом к девятому классу стал второгодник Вадик Соловьёв. Чем был завоёван этот авторитет, мне и сейчас трудно понять. Вадик был довольно мрачным и грубым типом, здоровым лосём, презиравшим всех и вся – школу, учителей, одноклассников, и на лице его уже тогда лежала печать жизненной усталости и обречённости. Но Бог с ним, с Вадиком. Вернусь к нам с Димкой. В девятом классе мы очень подружились. Поскольку оба мы были вовсе неглупыми, а просто равнодушно относились к этим двум предметам, то в конечном итоге, благодаря редким просветам, свои четвёрки в четвертях мы получали. Хоть и постоянно балансировали на грани, с риском скатиться к тройкам. Может, это даже и случалось, но в силу своей незацикленности на оценках я уже таких деталей и не помню. Просветы, что характерно, случались у нас поочерёдно. Если случался просвет у Димки – он решал свой вариант самостоятельной, а я копировала с него алгоритмы действий и без зазрения совести прислушивалась к его подсказкам. Если случался просвет у меня – то ситуация переворачивалась с точностью до наоборот. Собственно, предэкзаменационную работу по алгебре в конце 9го класса мы решали уже спевшимся дуэтом. Как-то легко и непринуждённо у нас это получилось. Димке тогда удалось на контрольную пройти в часах с калькулятором. Обычные калькуляторы у нас все изъяли, а вот Димкин очень пригодился. Мы заговорщицки перемигивались и пребывали в превосходном расположении духа. Никакой грозы не ожидалось, разве что вступительные экзамены в десятый класс, которых, впрочем, никто особенно и не боялся. Однако вступительные экзамены в десятый класс приготовили нам сюрприз. Почти никто из мальчишек не осилил поступления в гуманитарный класс. Слишком трудным оказался экзамен по литературе. Я благополучно поступила в гуманитарный класс (о моём углублении в физику, биологию и химию не могло быть и речи), Димка волею судьбы оказался в параллельном естественно-научном. В моём гуманитарном классе было два десятка девчонок и на них два мальчика. Пребывание в коллективах с абсолютным женским большинством для меня до сих пор крайне мучительно. Плохо в них вписываясь, я никогда надолго в таких коллективах в жизни своей не задерживалась. К тому же, я совершенно искренне скучала по Димке, которого с вынужденной «разлукой» стало не хватать. А Димка… Димка был влюблён в белокурого ангела на два года младше нас. По этому поводу он совершенно забросил учёбу, долгими днями слонялся по коридорам, ибо класс девочки сидел на карантине, и график карантинного бытия не совпадал с общешкольным. Это несовпадение досадно мешало им общаться на переменах. Выход, однако, Димкой был найден – он совсем перестал ходить на уроки. Взаимного чувства у белокурого ангела, я полагаю, не было. Полагаю также, что Димка это прекрасно знал, но он уже вошёл в роль Рыцаря Печального Образа и вжился в неё. И ещё он был действительно влюблён, а когда ты влюблён, весь твой мир лежит в лучах, расходящихся от хрупкой фигурки любимого человека. Наши девчонки называли Димку ненормальным, а на самом деле, конечно же, завидовали этому красивому и безрассудному ухаживанию, этой сумасшедшей влюблённости. Случалось, что, проводив свою любимую девочку до дома, Димка приходил ко мне, вызывал на лестницу, и мы часами сидели на серых ступеньках. Иногда нас спугивали жильцы с верхних этажей, которым как-то надо было-таки попасть домой. Перешагивать через нас было неудобно, проскользнуть никак невозможно – мы сидели вдвоём на одной ступеньке, поэтому мы вскакивали и прижимались кто к стенке, кто к перилам. Именно тогда я узнала в лицо всех наших соседей. За время разговоров Димка выкуривал чуть ли не пачку сигарет. Я улыбалась его юношескому максимализму, его непримиримости и ежедневным бунтам против школьной системы, его серьёзно-сосредоточенным заявлениям: «Ты мой настоящий друг» и всё ещё живущему в моей памяти образу испуганного голубоглазого мальчугана, легко выводящего на доске «Фергана». Бывало, во мне просыпались задатки матери Терезы, и я, будучи глубоко убеждённой, что курение это смертоносный яд, начинала воспитывать своего друга. Однажды я даже взяла с Димки расписку о том, что он бросает курить. Расписка эта до сих пор хранится у меня вместе с пачкой вкладышей из жевачки «Love is», которые мы тогда оба собирали. Моя мама по нескольку раз за наш разговор выходила на лестницу и настойчиво предлагала нам переместиться в квартиру и быть «как люди». Мы всегда столь же упорно отказывались - на лестнице был наш кусочек свободы от всего. Сидя на не всегда чистых ступеньках, мы не ощущали никаких зависимостей от времени, школы, друзей, каких-то условностей, от тех, кто был влюблён в нас и от тех, в кого были влюблены мы. К тому времени в Димку угораздило влюбиться мою подругу из параллельного класса. Она вела публичный откровенный дневник, писала душераздирающие письма, и даже призналась в своих чувствах. Меня, как человека, близкого к Димке она уважала безмерно и связывала со мной надежду на завоевание его сердца. Как будто бы в моих силах было вырвать из Димкиного сердца любовь к белокурому ангелу, и на её месте вырастить другую. Я проводила много времени с Димкой, пыталась поддерживать подругу, но сама была ничуть не счастливее их, ведь и я вместе с ними угодила в сети первой любви. Как ни странно, именно муки моей любви окончательно нас с Димкой породнили. Видя, что нервы мои оголены, и меня периодически трясёт, – он очень бережно и трепетно стал ко мне относиться. Сам хорошо зная, как это больно, когда твоя первая любовь не находит отклика в другом сердце, он поддерживал меня, как мог. Нянчил, как маленького ребёнка, уловив первый и последний раз возникшие во мне суицидальные настроения. Уловив их, он раз и навсегда отучил меня от слабости. Отняв у меня несколько пачек каких-то невразумительных таблеток, стал медленно у меня на глазах их глотать. Я разрыдалась – «Что ты делаешь? Ты же покалечишь или убьёшь себя!». Он мне спокойно улыбнулся: «Зато теперь ты знаешь, что бы почувствовал я, если бы ты это сделала, а заодно и что бы чувствовала твоя мама и твои друзья». Мама… Это ещё одна Димкина черта – он с бесконечным уважениям относился к мамам. К своей, к моей, к мамам наших одноклассников. Иногда мне казалось, что мама для него синоним слову «святая». Даже совершая свои худшие поступки, которые безмерно расстраивали его маму, внутри себя он лелеял самое трепетное отношение к ней. Выпуская когти, он, конечно, сожалел об этом, но ничего поделать с собой не мог. Впрочем, как и многие из нас в этом возрасте. Димка был первым человеком, который в равной степени ценил и мою силу, и мою слабость. Ни разу позже он мне эту суицидальную слабость не припомнил. Дал большой урок в моей жизни как будто мимоходом. И теперь я понимаю, что именно этот человек был моим первым настоящим другом. Через какое-то время Димку выгнали из школы. Но он продолжал иногда звонить в мою дверь со словами – «Проходил мимо, так пить захотелось, дай стакан воды». И я улыбалась и шла на кухню за стаканом и кувшином воды, потому что жажда у моего друга всегда была неутолимая. Потом закончилась школа. Я с облегчением вздохнула. Последние годы школьной системы для меня были тягостны и мучительны. Начался институт. Систему института, я, в общем-то, тоже переносила с трудом. С таким трудом, что некоторые предметы сдавала экстерном. Димка приходил всё реже, и наши посиделки на лестнице становились всё короче. Но от этого он не становился мне менее дорог, или более далёк. Наверно, наоборот. Со временем только дороже. В те редкие разы в своей жизни, когда я брала в руки сигарету, я почти всегда вспоминала Димку, и его Chesterfield, и конечно, данную им мне расписку. До сих пор, если случается выйти с кем-то из курящих гостей на лестницу, мне всё время кажется, что что-то не так, кого-то не хватает. Потом понимаю – нас с Димкой, беззаботно сидящих на ступеньках и ведущих наши жизненно важные разговоры. Некоторые мои школьные друзья, до сих пор не верят, что мы просто дружили. Спустя много лет меня спрашивали – неужели никто из вас двоих никогда не был влюблён в другого. В ответ я всегда молчала. Этого не объяснить. Это Космос. Разве можно объяснить Космос? Я не помню, когда и как у меня появилась кассета с записью Gorky Park. Взяла переписать у кого-то из одноклассников. У взрослеющих нас, в саундтреках перволюбовных историй чего только не числилось – Eagles. Chris de Burg, Scorpions, Bryan Adams, Celine Dion, Roxette, Ace of Base, Bad Boys Blue, E-Type и даже Nirvana и Slayer. Димкина история звучала мелодией Two Candles малознакомой нам группы Gorky Park. Долгое время старенькая кассета, именно на месте записи этой песни, затёртая до скрипа, всегда была где-то под рукой, а потом затерялась. Но пару лет назад, зайдя в музыкальный магазин в необъяснимом поиске и непонимании своего желания что-то «такое» послушать, увидела диск Gorky Park. Стремительно мелькнула мысль: «Если на нём есть Two Candles, то беру». Two candles на диске были. И, конечно, я его купила. Нет, я не очень часто слушаю этот диск. Но в тот вечер, когда я принесла его домой, много-много-много раз прослушала те несколько песен, которые когда-то слушала ежедневно, чтобы лучше понять, чтобы на полшага стать ближе к своему другу. И тогда я ощутила - Gorky Park для меня это до сих пор Димка, и Two candles это Димка, и город Фергана это Димка, и четвёрка по алгебре, и вторая парта в ряду у окна, и традиция писать стихи близким людям на дни рождения – это тоже Димка, потому что первое стихотворение я написала именно ему, и первое спасибо за рифмованные строчки тоже получила от него. И что бы там не происходило на этой огромной планете Земля, что бы не происходило в моей жизни и в Димкиной, для меня Димка остаётся Димкой. Остаётся моим соседом по парте, моим другом, дорогим мне человеком, который живёт где-то совсем рядом, и которого я даже иногда вижу из окна маршрутки. И тогда в душе всегда раздаётся песня одинокой Димкиной души, одинокой, как мне почему-то кажется до сих пор… Loneliness is my only guest Who visits me alone at night When it comes I light two candles Just the way it was And pretend the flames become your eyes Emptiness is a friend I guess The shadow played upon the wall If I let the candles take me I can see your face And remember hearing someone call your name My candles are crying, oo-oo-oo, oo-oo My candles are crying, oo-oo-oo, oo-oo They`re crying for you They`re waiting for you I`m waiting for you Is it you knocking at my door Or maybe just a ghostly wind How I wish that you were here Siting by my side And you`ll bring me back to life again tonight


Комментариев: 1 | Просмотров: 1773 | распечатать
{rateit}

КОММЕНТАРИИ

#1 - Ne0 (16.01.2008 - 14:30)
Ne0 Очень понравился рассказ! Классные ощущения!smile

Copyright © 2007 Nikityonok.spb.ru Все права защищены. Копирование и перепечатка материалов данного сайта без согласия автора запрещены.