«Славная добродетелями…» Евгений Богат

Дата: 27 февраля 2008


Обновлено: 27.02.2008 - 15:07



Существовали ли Беатриче и Лаура в действительности? A если существовали, то были они для Данте и Петрарки «очаровательными абстракциями» или же великие поэты любили их как подлинно живых, реальных женщин? Добросовестные историки перерыли архивы и доказали с нотариальной точностью, что Беатриче и Лаура действительно существовали. Второй же вопрос относится к той области человеческих отношений, которая не оставляет в архивах юридически бесспорных документов. Сонеты и канцоны - не нотариальные записи. Кто-то из философов однажды обмолвился, что опыт любви - самый потрясающий опыт человека. Что бы ни говорили и ни писали о парадоксах любви, в этом потрясающем опыте существует нечто если не математически точное, то нравственно непреложное, бесспорное; несмотря ни на что существуют сумасшедшие закономерности, гармония странностей. Иначе это и не было бы опытом, то есть миром, отвоеванным у хаоса. И, чтобы понять любовь Петрарки к Лауре - «заурядной жене» заурядного авиньонца, имевшей одиннадцать детей! - надо углубиться не в архивы, а в самый потрясающий опыт человека. O том, кто любит, говорят иногда, что новое состояние души делает для него окружающий мир нереальным. Мне кажется, точнее было бы утверждать, что этот человек видит в окружающем его мире новые реальности. Более того, по степени точности ощущения этих новых реальностей можно судить, действительно ли человек любит. И когда Петрарка пишет: «Все - добродетель, мудрость, нежность, боль - в единую гармонию сомкнулось, какой земля не слышала дотоль. И ближе небо, внемля ей, нагнулось; и воздух был разнежен ею - столь, что ни листка в ветвях не шелохнулось», то в этом ощущении единства между человеком и космосом, в понимании того, что сердце и листва составляют целое, - мудрость любви, а не холодного умозрения. Поэзия - от легендарной Сафо до нашего Николая Заболоцкого – подтверждает: истинной любви более; чем точным наукам, дано открыть эту новую реальность – родство между нашим существом и Плеядами, горящими на нёбе, или ритмом волнующегося моря. Это родство обыкновенно бывает закрыто от нелюбящего человека ему кажется, что он существует сам по себе; и мысль, что человеческое сердце и галактики живут, возможно, по одним и тем же законам, не вызывает у него особенного доверия. Он не пережил той минуты,- когда это открывается изнутри. Ну вот, я раскрыл томик Петрарки; чтобы выписать те строки, и уже не могу тотчас же отстранить его от себя. «Я сны устал ловить. Надежды лживы». «И как мои не утомились ноги разыскивать следы любимых ног». «Мой плач – мой смех». «Коль не любовь сей жар – какой недуг меня знобит?». Она улыбнулась. Она побледнела. Она наклонила голову. Когда Петрарка увидел. Лауру в одной из авиньонских церквей, было ему двадцать три, ей двадцать. Она была уже женой. Он - молодым ученым и поэтом. B сорок вторую годовщину их первой встречи через двадцать один год после кончины её, Петрарка, уже старик, перебирая архив, нашел сонет, который раньше ему не нравился, и написал новые строки: «В год тысяча трехсот двадцать седьмой; в апреле, в первый час шестого дня, вошел я в лабиринт, где нет исхода». Через пять лет он умер, сидя за работой, с пером в руке. Незадолго до этого написал: «Уже ни о чем не помышляю я, кроме неё». Он написал это, выдержав тяжелую борьбу с собой. Чем старше он становился, тем явственней ему казалось: любовь к ней - вина перед богом. Но, видимо, я пишу сейчас вещи, известные достаточно хорошо. Не лучше ли рассказать о том, что дорого мне в этой истории? Стареет любимая женщина. Седеют волосы, морщинами покрывается лицо, тяжелеет походка. Мне могут возразить, что Петрарка, ослепленный любовью, не замечал, как стареет Лаура, которую он видел изредка на улицах и в церквах. Но он замечал. Более того, в самом начале любви к ней, когда Лаура была молодой, он увидел её в воображении - постаревшую, с «увядшим ликом», и испытал нежность и боль, не сравнимые ни с одним из чувств не только в старой рыцарской любовной лирике, но и в его собственных сонетах. Эта нежность и боль выше бессонных ночей, когда он шептал ее имя. Бессонные ночи были и раньше в «самом потрясающем опыте человека», нежность и боль от мысли, что твоя любимая постареет, увянет, явились в мир с Петраркой. В более позднем сочинении, через шестнадцать лет после того, как он увидел ее - юную - в портале собора, Петрарка утешает себя тем, что: он «более обременён заботами и старше летами» и потому стареет быстрее, чем она, даже истощенная болезнями и частыми родами». Это уже не условный язык рыцарской поэзии, а реалистически трезвое размышление человека, который боится, что его любимая может умереть раньше, чем он. Но в этой трезвенности больше подлинного чувства, чем в самых «безумных» строках... Когда она умерла, ей было за сорок. B тот век женщины увядали рано. Петрарка видел её незадолго до «черной чумы», и он любил ее, как никогда раньше, - постаревшую. Любовь Петрарки к Лауре часто называют «идеальной»; он, можно услышать, остановился на самой начальной стадии любви - на идеализации любимого человека. Он любил на расстоянии... Любил бы он ее столь же возвышенно, если бы судь~6а соединила их жизни?! Любой ответ на этот вопрос относится, конечно, к области фантазии... Но сама тема «идеализации» заслуживает трезвого и серьёзного рассмотрения. «В любви неизбежна идеализация». Это утверждение стало общим местом. Но в отличие от многих общих мест, которые существуют пассивно, вне нашего сознания, и не оказывают ни малейшего воздействия на нашу судьбу, на формирование нашего отношения к человеку и миру, убеждение, что «в любви неизбежна идеализация», именно идеализация, то есть, что любимый человек кажется нам телесно и духовно лучше, совершеннее, чем он есть на самом деле, это убеждение существует не вне нашего сознания и не пассивно. Хотим мы того или нет, оно в решающую минуту оказывает воздействие на нашу судьбу. Нам не устают повторять с детства: «В любви неизбежна идеализация», и мы начинаем воспринимать это как непреложную, рождённую тысячелетней мудростью истину. Да, любящий видит в любимом то, чего не видят окружающие их, «не ослеплённые любовью» люди. Они видят уголь, он – алмаз; они – «ничего особенного», он – чудо из чудес. Он не замечает иронических улыбок искушённых жизнью мудрецов, понимающих, чем закончится этот «эмоциональный шок» любви. Им-то, мудрецам, отлично известно, что рано или поздно чудо из чудес станет опять заурядным существом и тот, кто сегодня растроганно ловит малейшее изменение в выражении её губ, тоже иронически улыбнётся – над собой. Искушенные жизнью мудрецы это уже испытали. И вот наступает день. Покров, сотканный из солнечных лучей, падает, чудо из чудес подёргивается серым пеплом обыденности, алмаз становится углём. Он или она тоже иронически улыбаются – поначалу действительно над собой, делаются искушёнными жизнью мудрецами и наблюдают потом сочувственно-насмешливо за очередным безумием. «В любви неизбежна идеализация» - это объясняет, успокаивает, это ослабляет боль утраты. Если идеализация, то, собственно, что же утрачено: мечта, мираж? Идеализация в любви – сон наяву. Стоит ли оплакивать сны?... А может быть, то, что мы, нисколько уже не задумываясь, называем «идеализацией в любви», на самом деле не идеализация, а нечто иное, несравненно более содержательное и реальное? Может быть, любящий видит единственную, высшую истину о человеке? Это истина о самом ценном и самом лучшем, что в нём заключено. Но заключено как возможность. И тот, кто его полюбит, видит её явственно, выпукло, будто бы она уже и не возможность, а реальность. В этом чудо любви. Уголь перестраивается в алмаз, но он и останется им надолго, навсегда, если его огранивать, а не пассивно им любоваться. Если за радостью узнавания последует радость труда. Человечество за века – особенно успела в этом церковь – создало аскезу (аскеза греч. – строгий образ жизни) нелюбви, но нет АСКЕЗЫ ЛЮБВИ, той, что учила бы, как сохранить навсегда увиденное в любимом человеке однажды, аскезы, которая разрушила бы пошлую «истину» о неизбежности идеализации. Для того чтобы создать эту аскезу, надо, по-моему, в первую очередь отрешиться от одного очень опасного заблуждения. Речь идёт о традиции рассматривать любовь как нечто, относящееся, безусловно, к области стихийного и бессознательного, чем управлять кощунственно, да и невозможно. Она сама по себе рождается, она сама по себе уходит. Высшим выражением пафоса иррациональной мощи любви – в литературе и искусстве – была Кармен. Но и в обыденной жизни этот пафос торжествует: менее величаво, но не менее упорно. Единственной на моей памяти попыткой направить эти волнующиеся, неуправляемые воды в «точное, каменное русло» был трактат «О любви» Стендаля, но недаром он при жизни писателя разошёлся лишь в нескольких экземплярах, да и сегодня, честно говоря, не стал нашим настольным томом. Удобнее, легче, даже, пожалуй, радостнее воспринимать любовь в образе Кармен – шалой и вольной, не ведающей, что будет с ней завтра. Формула об идеализации любви, вероятно, и родилась как естественное оправдание радости, которую мы не можем удержать дольше, чем она сама хочет быть с нами. Но если то, что мы видим в любимом человеке, не очаровательная мимолётность, а высшая истина о нём, реальная возможность рождения подлинного алмаза, а мы, наслаждаясь идеализацией, не удержим навсегда увиденное однажды, то не ожидает ли (и не только нас, но и мир!) действительная утрата? Хорошо известно, что делает ваятель, когда узнаёт в косной материи любимый образ, - работает. Отношение сознательного и бессознательного в этой работе не установить ни одному математику, но ясно одно: цель поставлена сознательно. Нет, вероятно, и двух любящих, которые бы видели что-то совершенно одинаковое в тех, кого они любят. Любому открывается в любимом нечто совершенно особенное, единственное, отвечающее потребностям «именно его души». Что ни любовь, то новая истина. Но, несмотря на разнообразие, «относительность» этих истин, существует и нечто абсолютное, объединяющее их. Петрарка в соответствии с терминологией XVI века назвал этот абсолют «отблеском божественной красоты». Мы на языке нашего века и нашего общества назовём его бесконечной ценностью человеческой личности. Нравственный труд по воссозданию и развитию этой ценности в любимом существе и должен составлять содержание аскезы любви. А совершён он может быть только сознательным усилием. Аскеза – отказ от себя, отречение. Аскеза любви – тоже. Из состояния «для себя», человек должен перейти в состояние «для тебя», перенести центр личного существования из «я» в «ты». Истинная любовь – духовное материнство; раскрывается оно в вынашивании лучших частей души любимого человека, они вынашиваются с материнской самоотверженностью и материнским терпением. Именно тут и ожидает нас чудо. Чтобы понять его, надо осознать любовь как творчество – творчество лучшего, что заложено в любимом. Но ведь одна из самых замечательных особенностей творчества в том и состоит, что меняются, рождаясь заново, не только полотно или камень, но и сам художник. К творчеству в любви это относится особенно. Потому что в нём и «субъект» и «объект» живые, и понять, кто же «субъект», а кто «объект», невозможно: оба они, если любят, духовно работают, воссоздавая лучшее, что заложено в любимом. За радостью узнавания – радость труда, за радостью труда – радость рождения. Человек будто бы отказывается от себя, но при этом ничего не теряет, а только выигрывает. А точнее, он теряет себя частичного, а выигрывает себя целостного. Он рождается заново как личность, в которую вошёл не только ещё один человеческий мир, но и весь космос. Разрушаются перегородки эгоизма, обособленности, раскрывается новая ёмкость мировосприятия. Когда поэт пишет: «Я заметил во мраке древесных ветвей чуть живое подобье улыбки твоей», мы верим с ним, что любовь действительно космическое чувство. Но гораздо чаще торжествует эгоизм. Он или она вынашивают лучшее не в любимом, а в себе. Борьба за первенство, за утверждение себя, желание господствовать, не раствориться самому, а растворить в себе делают идеализацию в любви неизбежной. Эта борьба за первенство, желание господствовать заставляют и «вторую сторону» отвечать тем же. И вот человек, уныло уставившись в тускнеющий уголь, не верит, что он когда-то казался ему алмазом. В одном старом томике меня поразила строка: «Тайна любимого лица». Размышляя над ней, я думал: важно помнить, что любимое лицо имеет тайну. Ту самую тайну, которая окутывала черты Лауры. В Амвросианской библиотеке в Милане хранится рукописный экземпляр сочинений Вергилия, принадлежавший Петрарке с его юности, - его любимая книга, его неразлучный спутник во всех странствиях. На обороте первой, белой страницы этого фолианта, которая своей лицевой стороной когда-то была приклеена к переплёту, находится запись в восемь длинных строк, писанная собственноручно Петраркой; эта запись – единственное место, где он открыто и, называя Лауру по имени, засвидетельствовал свою любовь. Вот содержание этих строк: «Лаура, славная собственными добродетелями и долго воспеваемая моими стихами, впервые предстала моим глазам в раннюю пору моей юности, в лето Господне 1327-ое, в день 6-й месяца апреля, в церкви Святой Клары в Авиньоне, в час утренний; и в том же городе, в том же месяце апреле, в тот же 6-й день, в тот же первый час, лето же 1348-ое, у сего света свет оный был отнят, когда я случайно был в Вероне, увы! Судьбы своей не ведая. Весть эта горестная настигла меня чрез письмо моего Людовика в Парме. В том же году, в день 19-й поутру. Тело её непорочное и прекрасное было погребено в усыпальнице братьев Миноритов в самый день смерти к вечеру; а душа её, я уверен, - как о Сципионе Африканском говорит Сенека, - возвратилась на небо, откуда была. Сие же, на скорбную память о событии, с некоей горькой отрадою положил я написать именно в этом месте, которое часто у меня пред глазами, да ведаю, что в сей жизни ничто не должно мне более нравиться, и дабы частое созерцание сего и помышление о скоротечности жизни напоминали мне, что после того, как порваны крепчайшие сети, пора бежать из Вавилона, что помощию Божией благодати легко станет, если строго и мужественно буду памятовать суетные заботы, пустые надежды и печальные исходы минувшего времени». Мы чувствуем в Петрарке живую, страдающую, тоскующую душу – душу, вызывающую острое сегодняшнее сочувствие, потому что любит не «идеальный» вымышленный образ, а живую, «земную» женщину. Его сонеты – письма к ней.


Комментариев: 0 | Просмотров: 1999 | распечатать
{rateit}

Copyright © 2007 Nikityonok.spb.ru Все права защищены. Копирование и перепечатка материалов данного сайта без согласия автора запрещены.