Цитаты из книги Махатмы Ганди “Моя жизнь”

Дата: 27 июля 2011


Обновлено: 27.07.2011 - 17:04



Махатма Ганди – одна из тех исторических личностей, которая вызывает у меня устойчивый интерес. Мне жаль, что эта Великая душа (так его окрестил Рабиндранат Тагор), сейчас известна не очень большому количеству людей. Мне жаль, что его наследие не становится достоянием школьников и студентов – если бы ценности Ганди, становились известны людям со школьной скамьи, мне кажется, общество от этого стало бы намного богаче и по-человечески, и духовно. Ганди родился отнюдь не мудрецом. Он прошёл долгий и трудный путь, прежде чем стал тем, кем его знает теперь человечество. Очень честно и откровенно о своём пути он рассказал в автобиографической книге “Моя жизнь”. Книга эта сильно отличается от привычного формата автобиографий. Сам Ганди писал: “Я просто хочу рассказать историю моих поисков истины. А поскольку такие поиски составляют содержание моей жизни, то повествование о них действительно явится чем-то вроде автобиографии. Ганди очень строг к себе и честен – и с собой, и с читателем. Людям трудно припоминать свои ошибки и грехи – обычно их упоминают вскользь, нехотя, обозначают пунктиром. Ганди, напротив, на своих ошибках, на своих слабостях, на своей неправоте заостряет внимание – ибо именно от них начался его трудный путь Человека: “Я надеюсь познакомить читателя со всеми своими ошибками и недостатками. Моя задача – описать мои искания в области сатьяграхи, а вовсе не рассказывать о том, какой я хороший”. ( Санскритск., satygraha, «стремление к истине», «упорство в истине»). И он знакомит – начиная от самых первых своих детских проступков, ошибок, несправедливостей к окружающим, нарушений первых обетов. И очень волнительно наблюдать за его шагами по жизни – справится ли, преодолеет ли, сумеет ли противостоять – чужим истинам, чуждым ценностям, бесконечным соблазнам, волнительно, даже зная конечный итог. Что ещё меня сейчас волнует особенно – это традиции вегетарианства – и Ганди в своей автобиографии щедро делится своим бесценным опытом преодоления трудностей, соблазнов, непонимания ближних, поисков единомышленников. Не могу не процитировать отрывки из этой удивительной книги. XII. ВНЕ КАСТЫ Получив разрешение и благословение матери, я уехал с радостным чувством, оставив дома жену с грудным ре­бёнком. Но по прибытии в Бомбей тамошние наши дру­зья стали говорить брату, что в июне и июле в Индийском океане бывают бури и что, поскольку я отправлюсь в мор­ское путешествие впервые, мне не следует пускаться в плавание раньше ноября. Кто-то рассказал, что во время последнего шторма затонул пароход. Брат был обеспокоен всем услышанным и отказался отпустить меня немедлен­но. Он оставил меня у своего приятеля в Бомбее, а сам вернулся в Раджкот, предварительно заручившись обеща­нием друзей оказать мне в случае надобности поддержку, а деньги, ассигнованные на моё путешествие, отдал на хранение своему зятю. В Бомбее время тянулось для меня очень медленно. Я не переставал мечтать о поездке в Англию. Между тем всполошились представители моей касты. Ни один мод-бания не был до сего времени в Англии, и, если я осмеливался на это, меня следовало призвать к отве­ту. Созвали общее собрание касты и вызвали меня. Я пошёл. Сам не знаю, откуда у меня взялась такая смелость. Без страха и колебаний появился я на собрании. Шет — глава общины, находившийся со мной в отдалённом родстве и бывший в очень хороших отношениях с моим отцом, заявил мне: «Каста осуждает ваше намерение ехать в Англию. Наша религия запрещает путешествия за границу. Кроме того, мы слыхали, что там нельзя жить, не нарушая заветов нашей веры. Там надо будет есть и пить с европейцами!» Я ответил: «Не думаю, чтобы поездка в Англию противоречила заветам нашей религии. Я хочу поехать, чтобы продолжать образование. И я торжественно обещал мате­ри воздерживаться от трёх вещей, которых вы больше всего боитесь. Я уверен, что клятва защитит меня». «Но мы утверждаем, — сказал шет, — что там невоз­можно не изменить своей религии. Вы знаете, в каких отношениях я был с вашим отцом, и потому должны слу­шаться моих советов». «Я знаю об этих отношениях, и вы старше меня. Но я ничего не могу поделать. Я не могу отказаться от своего решения ехать. Друг и советчик отца, учёный брахман, не видит ничего дурного в моей поездке в Англию. Брат и мать также дали мне своё разрешение». «Вы осмеливаетесь не повиноваться велениям касты?» «Я ничего не могу сделать. Мне кажется, что касте не следует вмешиваться в это дело». Шет разгневался. Он выругал меня. Я сидел неподвиж­но. Тогда шет произнёс свой приговор: «С сегодняшнего дня юноша этот считается вне касты. Кто окажет ему по­мощь или пойдёт проводить на пристань, будет оштрафо­ван на одну рупию и четыре анны». Приговор не произвёл на меня никакого впечатления, и я спокойно простился с шетом. Меня интересовало толь­ко, как примет это брат. К счастью, он остался твёрд и написал мне, что, несмотря на распоряжение шета, разре­шает мне ехать. Событие это усилило моё желание уехать поскорее. А вдруг им удастся оказать давление на брата? А вдруг слу­чится что-нибудь непредвиденное? Однажды в самый раз­гар таких волнений я узнал, что вакил из Джунагарха по­лучил адвокатскую практику и едет в Англию с пароходом, уходящим 4 сентября. Я зашёл к друзьям, которым брат по­ручил меня. Они согласились, что я не должен упускать такого случая. Времени оставалось мало, и я телеграфировал брату. Он незамедлительно прислал мне разрешение ехать. Я отправился к зятю за деньгами, но тот, сославшись на решение шета, заявил, что не может пойти против касты. Тогда я обратился к одному из друзей нашей семьи с прось­бой дать мне денег на проезд и другие расходы, с тем что брат возместит ему эту сумму. Моя просьба не только была удовлетворена, но тот, к кому я обратился, постарался вся­чески ободрить меня. Я был ему очень благодарен. Часть денег я тут же истратил на билет. Затем мне предстояло приобрести соответствующую одежду для дороги. По этой части специалистом оказался другой мой приятель. Он купил мне всё необходимое. Одни принадлежности европейской одежды мне нравились, другие нет. Галстук, при­водивший меня впоследствии в восторг, в первый момент вызвал во мне настоящее отвращение. Короткий пиджак показался мне неприличным. Но всё это были пустяки по сравнению с моим желанием ехать в Англию. Я запасся также достаточным количеством провизии на дорогу. Дру­зья забронировали мне место в той же каюте, в которой ехал адвокат Трьямбакрай Мазмудар, вакил из Джунагарха, и просили его присмотреть за мной. Он был человеком с опытом, средних лет, знавшим свет, а я – совершенно не­опытным восемнадцатилетним мальчишкой. Вакил заверил моих друзей, что они могут быть совершенно спокойны за меня. 4 сентября я покинул Бомбей. XIII. НАКОНЕЦ В ЛОНДОНЕ Я не страдал морской болезнью, но чем дальше, тем больше мною овладевало беспокойство.Я стеснялся раз­говаривать даже с прислугой на пароходе. Все пассажиры второго класса, за исключением Мазмудара, были англи­чане, а я не привык говорить по-английски. Я с трудом понимал, когда со мной заговаривали, а если понимал, то не в состоянии был ответить. Мне нужно было предвари­тельно составить каждое предложение в уме, и только по­том я мог произнести его. Кроме того, я совершенно не знал, как употреблять ножи и вилки, и боялся спросить, какие блюда приготовлялись из мяса. Поэтому я всегда ел в каюте и главным образом сласти и фрукты, взятые с собой. Ехавший со мной вакил Мазмудар не испытывал никакого стеснения и умел быстро найти общий язык со всеми. Он свободно разгуливал по палубе, тогда как я целыми днями прятался в каюте и решался показаться на палубе, только когда там было мало народа. Мазмудар убеждал меня знакомиться с пассажирами и держаться свободнее. «Адвокат должен иметь длинный язык», — говорил он. Он рассказывал о своей адвокатской практике и советовал пользоваться всякой возможностью говорить по-английски, не смущаясь ошибок, неизбежных при разговоре на иностранном языке. Но ничто не могло победить мою робость. Один из пассажиров — англичанин, немного постар­ше меня, почувствовав ко мне расположение, вовлёк меня однажды в беседу. Он расспрашивал, что я ем, кто я, куда еду и почему так робок; он также посоветовал мне обедать за общим столом и смеялся над тем, что я упорно отказывался от мяса. Когда мы были в Красном море, он дружески сказал мне: «Сейчас это хорошо, но в Бискай­ском заливе вы откажетесь от своего упорства. А в Англии так холодно, что совершенно невозможно жить без мяса». «Но я слыхал, что и там есть люди, которые могут обходиться без мяса!» «Можете быть уверены, что это неправда. Насколько мне известно, там не найдётся ни одного человека, кото­рый не ел бы мяса. Ведь я не убеждаю вас пить спиртные напитки, хотя сам пью. Но я считаю, что вы будете есть мясо, так как не сможете жить без него». Мы вошли в Бискайский залив, но я не почувствовал необходимости ни в мясе, ни в спиртных напитках. Мне посоветовали запастись справкой, что я не ем мяса. Я по­просил своего знакомого англичанина выдать мне такое удостоверение. Он охотно согласился, и я хранил его не­которое время. Но когда я узнал, что можно получить такую справку и преспокойно есть мясо, она утратила для меня всякое значение. Если не поверят моему слову, на что мне такое удостоверение? В Саутгемптон мы прибыли, насколько я помню, в суб­боту. На пароходе я ходил всё время в чёрном костюме, а белую фланелевую пару, которую мне достали друзья, при­берегал ко дню прибытия. Я считал, что белое мне больше всего к лицу, и вышел на берег в белом фланелевом кос­тюме. Стоял уже конец сентября, и в белом костюме был я один. Присмотревшись, как поступали другие, я оставил агенту «Гриндлея и К0» весь свой багаж вместе с ключами. У меня было четыре рекомендательных письма: к док­тору П. Дж. Мехте, к адвокату Далпатраму Шукле, к прин­цу Ранджитсинджи и к Дадабхаю Наороджи. Кто-то ещё на пароходе посоветовал мне остановиться в Лондоне в отеле «Виктория». Мы с Мазмударом направились туда, причём я сгорал от стыда за свой белый костюм. В отеле мне сказали, что багаж из «Гриндлея» мне доставят только на другой день, так как мы приехали в Лондон в воскре­сенье. Я был в отчаянии. Доктор Мехта, которому я телеграфировал из Саутгемптона, ждал меня у себя в день приезда в восемь часов вечера. Он встретил меня очень радушно, но улыбнулся при виде моего костюма. Во время разговора я случайно взял его цилиндр и, желая узнать, насколько он гладок, нечаянно провёл рукой против ворса. Доктор Мехта не­сколько раздражённо остановил меня. Это было предуп­реждением на будущее и первым уроком европейского этикета, который доктор Мехта преподал мне в шутливой форме. «Никогда не трогайте чужих вещей, — сказал он. — Не задавайте, как это делается в Индии, при первом же зна­комстве вопросов, не говорите громко, не обращайтесь ни к кому со словом „сэр", как мы это делаем в Индии. Здесь так обращаются только слуги к хозяину». И так да­лее и так далее… Он сказал мне также, что в отеле жизнь очень дорога, и посоветовал устроиться частным образом в какой-ни­будь семье. Обсуждение деловых вопросов мы отложили на понедельник. Вакил Мазмудар также находил, что в отеле жить очень дорого и к тому же неудобно. В пути он подружился с синдхом с острова Мальты. Тот был своим человеком в Лондоне и предложил помочь нам найти комнаты. Мы согласились, и в понедельник, получив багаж, заплатили по счёту в отеле и переехали в комнаты, которые нам подыскал наш знако­мый. Помню, что пребывание в отеле обошлось мне в три фунта стерлингов, что страшно поразило меня, причём я буквально умирал с голоду. Мне всё было не по вкусу, а когда вместо ненравившегося блюда я заказывал другое, мне при­ходилось платить за оба. Фактически я питался продуктами, привезёнными с собой из Бомбея. Мне было не по себе и в новом помещении. Я тоско­вал по дому, по родине. Я тосковал по материнской любви. По ночам слёзы текли по моим щекам и воспомина­ния о доме не давали возможности заснуть. Мне не с кем было разделить моё горе. И если бы и было с кем, какая от этого польза? Я не знал средства, которое облегчило бы мою боль. Всё было чужое: народ, его обычаи и даже жилища. Я был абсолютным новичком в вопросах английского этикета и всё время должен был держаться настороже. Мой обет вегетарианства причинял мне большие неудобства. Те блюда, которые я мог есть, были безвкус­ны. Я очутился между Сциллой и Харибдой. Англия была мне не по нутру. Но не могло быть и речи о том, чтобы вернуться в Индию. «Раз ты сюда приехал, то должен пробыть положенные три года», — подсказывал мне внут­ренний голос. XIV. МОЙ ВЫБОР В понедельник доктор Мехта приехал ко мне в отель – Виктория». Узнав там мой новый адрес, он тотчас же разыскал меня. По собственной глупости я умудрился получить раз­дражение кожи. На пароходе мы умывались морской во­юй, в которой мыло не растворяется, но я пользовался мылом, считая это признаком цивилизации. От этого ко­жа не только не очищалась, а, наоборот, загрязнялась ещё больше, и у меня образовались гнойнички. Я показал их доктору Мехте, а он велел мне промыть кожу уксусной кислотой. Кислота жгла, и я плакал от боли. Доктор Мехта осмотрел мою комнату, обстановку и неодобрительно покачал головой. «Это помещение не годится,— сказал он. — Мы приез­жаем в Англию не столько для того, чтобы учиться, сколько для того, чтобы знакомиться с английскими нравами и обы­чаями. Поэтому вам следует поселиться в английской семье, а пока вы ко всему привыкнете, самое полезное было бы пожить некоторое время у моих знакомых». Я с благодарностью принял его предложение и пе­реехал на квартиру к другу доктора Мехты. Этот друг был сама доброта и внимание, отнесся ко мне как к родному брату, знакомил с английскими обычаями и приучал говорить по-английски. Много хлопот доставлял вопрос о моём питании. Я не мог есть варёные овощи, приготовленные без соли и других приправ. Хозяйка не знала, чем меня кормить. На завтрак мне давали овсяную кашу, что было довольно сытно. Но после второго завтрака и обе­да я оставался совершенно голодным. Приятель убеждал меня есть мясо, но я ссылался на свой обет и прекращал разговор на эту тему. На второй завтрак и обед нам по­давали шпинат, хлеб и джем. Я любил поесть, и желудок у меня был вместительный. Но я стеснялся брать больше двух-трёх кусочков хлеба, так как считал это неприлич­ным. К тому же ни за завтраком, ни за обедом не давали молока. Наконец мой приятель рассердился. «Я отправил бы вас обратно, если бы вы были моим братом. Что значит клятва, данная невежественной мате­ри и при полном незнании здешних условий? Такой обет не имеет силы, и соблюдать его было бы чистейшим пред­рассудком. Это упорство не приведёт ни к чему хорошему. Вы ведь сознаётесь, что ели уже мясо и делали это, когда в этом не было никакой надобности. А теперь это необ­ходимо, и вы отказываетесь, а жаль!» Но я был твёрд. Изо дня в день мой друг настаивал на своём, но у меня хватило сил противостоять искушению. Чем больше он настаивал, тем более непреклонным я становился. Я еже­дневно молил Бога о поддержке и получал её. Я не могу сказать, что имел определенное представление о Боге. Это была простая вера, семена которой бросила в мою душу добрая няня Рамбха. Как-то раз мой друг начал мне читать «Теорию утилитар­ности» Бентама. Я совершенно растерялся. Язык был на­столько труден, что я ничего не понимал. Он стал разъяснять. Тогда я сказал: «Извините меня, пожалуйста. Эти мудрые изречения недоступны моему пониманию. Я допускаю, что необходимо есть мясо. Но я не могу нарушить данный мною обет и не хочу спорить на эту тему. Я уверен, что моя аргу­ментация будет слабее вашей. Но, пожалуйста, оставьте меня в покое, как поступают с глупыми или упрямыми. Я ценю вашу любовь и знаю, что вы желаете мне только добра. Знаю также, что вы будете говорить об этом до бесконечности, потому что переживаете за меня. Но я ничего не могу сделать. Обет есть обет, и он не может быть нарушен». Друг с удивлением посмотрел на меня. Потом закрыл книгу и сказал: «Хорошо. Не будем больше говорить на эту тему». Я очень обрадовался, И мы действительно не возвращались к ней. Но он не переставал беспокоиться обо мне. Он курил и пил, но никогда не уговаривал меня следовать его примеру. По правде говоря, он даже убеждал меня не при­трагиваться к табаку и спиртному. Его беспокоило лишь, чтобы я не очень ослабел без мяса и моя жизнь в Англии не была бы слишком трудной. Так прошёл первый месяц моего пребывания в Анг­лии. Друг доктора Мехта жил в Ричмонде, и в Лондон я мог ездить не больше одного или двух раз в неделю. Тогда доктор Мехта и адвокат Далпатрам Шукла решили, что лучше поместить меня в какую-нибудь семью. Шукла на­шёл подходящую англо-индийскую семью в Вест Кен­сингтоне, и я поселился там. Хозяйка была вдовой. Я рас­сказал ей о своём обете, и она обещала помочь мне. Но и здесь мне пришлось голодать. Я написал домой и про­сил выслать мне сласти и другие продукты, но посылка задерживалась в пути. Всё было невкусно. Каждый день старушка-хозяйка спрашивала, нравятся ли мне кушанья. Но что она могла сделать? Я ещё по-прежнему был робок и не решался за столом просить прибавки. У хозяйки бы­ли две дочери. Они настояли на том, чтобы мне подавали лишний кусочек или два хлеба, не понимая, что меня мог удовлетворить только целый каравай. Но теперь я знал, что делать. Я ещё не начал заниматься регулярно, но под влиянием адвоката Шуклы стал читать газеты. В Индии я никогда не читал газет, но здесь благодаря регулярному чтению сумел пристраститься к ним. Я посто­янно просматривал «Дейли ньюс», «Дейли телеграф» и «Пелмель-газет». Это занимало у меня менее часа в день. Затем я начал бродить по городу. Я стал подыскивать вегетарианский ресторан. Хозяйка сказала мне, что в Сити имеются и такие. Я отмеривал в день по десять — двенадцать миль, заходил в дешёвенький ресторан и наедался хлебом, но всё же посто­янно ощущал голод. Во время этих странствований я попал однажды в вегетарианский ресторан на Фаррингтон-стрит. При виде его я испытал чувство радости, какое испытывает ребёнок, получив давно желанную игрушку. При входе я заметил в окне у дверей книги, выставленные для продажи. Среди них была книга Солта «В защиту вегетарианства». Я купил её за шиллинг и прошёл в столовую. Здесь я впервые со времени приезда в Англию сытно поел. Бог пришёл мне на помощь. Я прочёл книгу Солта от корки до корки, и она про­извела на меня большое впечатление. С тех пор я стал вегетарианцем по убеждению. Я благословил тот день, ко­гда дал клятву матери. До сих пор я воздерживался от употребления мяса потому, что не хотел лгать и нарушать обета, но в то же время желал, чтобы все индийцы стали есть мясо, и предполагал, что со временем и сам буду свободно и открыто делать это и склонять к этому других. Теперь я сделал выбор в пользу вегетарианства, и распро­странение его стало моей миссией. XV. Я СТАНОВЛЮСЬ АНГЛИЙСКИМ ДЖЕНТЛЬМЕНОМ Моя вера в пользу вегетарианства крепла с каждым днём. Книга Солта пробудила во мне интерес к изучению диететики, и я стал читать всевозможные книги о вегета­рианстве. Одна из таких книг — «Этика диетического пи­тания» Говарда Уильямса — включала «историю литерату­ры по гуманной диететике и биографии вегетарианцев с древнейших времён до наших дней». Автор пытался дока­зать, что все философы и пророки от Пифагора и Иисуса до наших дней — вегетарианцы. Книга Анны Кингсфорд «Пути усовершенствования диетического питания» также была увлекательной. Очень помогла мне книга доктора Аллинсона о здоровье и гигиене. Он пропагандирует оздоро­вительный метод, основанный на регулировании диеты па­циентов. Будучи сам вегетарианцем, он предписывал своим пациентам строго придерживаться вегетарианской диеты. В результате чтения всей этой литературы диететические опыты заняли видное место в моей жизни. Для начала этих опытов основным принципиальным соображением послу­жила забота о здоровье. Но впоследствии главным мотивом стала религия. Тем временем мой друг не переставал заботиться обо мне. Его любовь ко мне внушала ему мысль о том, что если я по-прежнему не буду употреблять в пищу мясо, то не только ослабею физически, но перестану развиваться и ум­ственно, так как всегда буду чувствовать себя чужим в анг­лийском обществе. Узнав, что я начал интересоваться кни­гами о вегетарианстве, он испугался, как бы эти занятия не вызвали путаницы у меня в голове. Он считал, что, проводя эти опыты, я растрачиваю силы по мелочам, забываю о своей основной цели и становлюсь чудаком. Поэтому он пред­принял последнюю попытку реформировать меня. Однаж­ды он пригласил меня в театр. До начала спектакля мы договорились пообедать в ресторане «Холборн», который мне казался великолепным ещё и потому, что я не бывал в таких крупных ресторанах с тех пор, как уехал из отеля «Виктория». Жизнь в этом отеле мало чему меня научила. Мой друг пригласил меня в ресторан в расчёте на то, что я из скромности не буду задавать вопросов. Мы сели за стол, где уже обедали многие другие. На первое подали суп. Я не знал, из чего он приготовлен, но не решался спросить об этом моего друга. Поэтому я подозвал официанта. Друг, увидев это, спросил через стол, в чём дело. После длитель­ного колебания я сказал ему, что хотел узнать, мясной это суп или вегетарианский. «Ты ведёшь себя слишком нетактично в приличном об­ществе! — гневно воскликнул он.— Если ты не умеешь вести себя, тебе лучше уйти. Поешь в другом ресторане и жди меня на улице». Это обрадовало меня. Я ушёл. Поблизости нахо­дился вегетарианский ресторан, который, однако, оказался закрытым, и я остался голодным. Мы пошли в театр. Друг никогда больше не упоминал об этом инциденте. Я, разуме­ется, тоже молчал. Это была наша последняя дружеская стычка. Она ни­сколько не повлияла на наши отношения. Я понимал, что все его поступки продиктованы любовью ко мне, и ценил это. Моё уважение к нему росло, несмотря на различия в образе мышления и поступках. Я решил успокоить его и заверить, что больше не буду бестактным, что попытаюсь стать безукоризненным и при­дать своему вегетарианству такую форму, которая не ме­шала бы мне находиться в приличном обществе. Ради это­го я взял на себя непосильную задачу — стать английским джентльменом. Я решил, что костюмы, сшитые в Бомбее, не годятся для английского общества, и приобрёл себе новые в мага­зине армии и флота. Я купил себе также цилиндр за девят­надцать шиллингов. Цена эта по тому времени была до­вольно высокой. Не удовольствовавшись этим, я истратил десять фунтов стерлингов на вечерний костюм в магазине на Бонд-стрит — центре лондонских мод. Кроме того, я заставил моего доброго и благородного брата выслать мне двойную золотую цепочку для часов. Носить готовые галстуки я считал неприличным и научился искусству завязы­вать изящный узел. В Индии зеркало было предметом рос­коши. Мне разрешали пользоваться им только в те дни, когда наш семейный парикмахер брил меня. Здесь я еже­дневно проводил по десять минут перед огромным зерка­лом, приводя в порядок причёску и завязывая галстук. Во­лосы у меня были очень жёсткие, и ежедневно я подолгу приглаживал их щёткой. Каждый день перед зеркалом я снимал и надевал шляпу, а другой рукой автоматически приглаживал волосы. Я усвоил и другие жесты, принятые в приличном обществе. Но поскольку этого было недостаточно, чтобы стать английским джентльменом, я принял меры, приближав­шие меня к цели. Мне сказали, что необходимо брать уроки танцев, французского языка и красноречия. Фран­цузский язык был не только языком соседней Франции, но и языком континента, о путешествии по которому я страстно мечтал. Я решил поступить в танцевальный класс и уплатил за курс три фунта стерлингов. Мне должны были преподать шесть уроков в течение трёх недель. Но ритмические дви­жения были для меня чем-то совершенно недостижимым. Я не мог следить за музыкой и сбивался с такта. Что же было делать? В одной сказке говорится, что отшельник взял кошку, чтобы ловить крыс, потом корову, чтобы по­ить кошку молоком, потом человека, чтобы ухаживать за коровой и т. д. Моё честолюбие вело меня приблизительно по тому же пути. Я решил приучить ухо к западной музыке и стал учиться играть на скрипке. Я истратил три фунта на скрипку и несколько большую сумму уплатил за уроки. Затем я взял учителя красноречия и заплатил ему вперёд гинею. Он рекомендовал мне учебник красноречия Белла. Я его купил и начал с речи Питта. Но Белл прозвучал как звонок будильника, и я про­снулся. ( Прим. - По-английски «bell» — звонок.) Ведь я не собираюсь оставаться в Англии на всю жизнь, сказал я себе. Для чего же мне тогда обучаться красноре­чию? И разве уроки танцев сделают меня джентльменом? А играть на скрипке я могу научиться и в Индии. Я студент и должен заниматься своей наукой. Мне нужно готовиться к вступлению в корпорацию юристов. Если я уже стал джентльменом — хорошо, если нет — следует отказаться от этого намерения. Такие и подобные мысли овладели мной, и я выразил их в письме, адресованном учителю красноречия. В нём также содержалась просьба избавить меня в дальнейшем от уроков. Я взял всего два или три урока. Аналогичное письмо я послал учителю танцев, а к преподавательнице игры на скрипке отправился сам и попросил её продать мою скрипку за любую цену. Преподавательница относилась ко мне очень хорошо, и я рассказал ей, как я понял, что пошёл по неверному пути. Она поддержала меня. Мое ослепление продолжалось около трёх месяцев. Ще­петильность в отношении одежды сохранялась в течение многих лет. Но отныне я стал студентом. XVI. ПЕРЕМЕНЫ Я не хотел бы, чтобы создалось впечатление, будто моё увлечение танцами и тому подобными вещами было своего рода потворством моим желаниям. Даже тогда, в период увлечений, у меня было достаточно здравого смысла и я снимался в известной степени самоанализом. Я учитывал каждый истраченный мною фартинг и вёл точную запись всех расходов. Всякие, даже небольшие расходы (например, оплата проезда в омнибусе или покупка почтовых марок, два медяка, истраченных на покупку газет) я подсчитывал ежевечерне перед сном. Эта привычка сохранилась у меня на всю жизнь, и, когда мне приходилось иметь дело с об­щественными средствами в сотни тысяч, я добился стро­жайшей экономии в их расходовании и вместо огромных долгов неизменно имел свободные средства во всех возглавляемых мною движениях. Пусть каждый молодой человек, прочитав эту страницу, возьмёт себе за правило подсчиты­вать все свои доходы и расходы, и, подобно мне, он в конце концов почувствует преимущество этого. Как только я взял под строжайший контроль свои рас­ходы, то увидел, что необходимо экономить. Прежде всего я решил наполовину сократить их. В результате подсчётов выявились многочисленные расходы на проезд. В то же время, живя в семье, я должен был еженедельно оплачи­вать счета. Сюда входила стоимость обедов, на которые мне из вежливости приходилось приглашать членов семьи, а также посещение вечеров совместно с ними. Кроме того, сюда входила плата за экипаж, в особенности если я сопровождал женщин, так как, согласно английским обыча­ям, все расходы оплачивает мужчина. Обеды вне дома оз­начали также дополнительные расходы, тем более что пла­та за несъеденные дома блюда всё равно включалась в еженедельный счёт. Мне казалось, что можно было избе­жать всех этих расходов, как и того, чтобы мой кошелёк опустошался из-за ложного понимания правил приличия. Поэтому я решил больше не жить в семье и снять квартиру за свой счёт, менять её в зависимости от места работы и таким образом приобрести некоторый жизнен­ный опыт. Квартира была выбрана с таким расчётом, что­бы место занятий находилось не дальше чем в получасе ходьбы. Благодаря этому я не тратил денег на проезд. Раньше мне всё время приходилось пользоваться различ­ным транспортом, а для прогулок изыскивать дополни­тельное время. При новом порядке получалась экономия в деньгах и одновременно я имел возможность совершать прогулки по восемь—десять миль в день. Именно привыч­ка подолгу ходить пешком спасала меня от заболеваний в течение моего пребывания в Англии и закалила мой организм. Я снял две комнаты. У меня была гостиная и спальня. Так было ознаменовано начало второго периода моей жиз­ни в Лондоне. О третьем будет сказано дальше. Благодаря этим переменам мои расходы сократились наполовину. Но как распределить своё время? Я знал, что для сдачи экзаменов на звание адвоката не нужно зани­маться слишком много, и поэтому не испытывал недостат­ка во времени. Но меня беспокоило слабое знание анг­лийского языка. Слова мистера Лели (впоследствии сэра Фредерика): «Сначала получите диплом, а потом уже при­ходите ко мне», всё ещё звучали у меня в ушах. «Мне надо, — думал я, — получить диплом не только адвоката, но и филолога». Я разузнал относительно программы за­нятий в Оксфордском и Кембриджском университетах, проконсультировался с несколькими приятелями и обна­ружил, что, если я выберу одно из этих учебных заведе­ний, это потребует больших расходов и более длительно­го, чем я предполагал, пребывания в Англии. Один из моих друзей предложил мне сдать в Лондоне экзамены для поступления в высшее учебное заведение, если у меня действительно есть потребность получить удовлетворение от сдачи трудных экзаменов. Это означало затрату огром­ного труда и повышение уровня общих знаний почти без дополнительных расходов. Я с радостью принял его совет. Но программы занятий напугали меня. Латынь и совре­менный язык были обязательными! Разве мне удастся спра­виться с латынью? Но друг выступил в защиту латыни: «Латынь чрезвычайно нужна адвокату. Знание латыни очень полезно для понимания сводов законов. Свод римского права целиком написан на латинском языке. Кроме того, знание латинского языка поможет лучше овладеть анг­лийским». Это было достаточно убедительно, и я решил изучить латынь, каких бы трудов это ни стоило. Я уже начал заниматься французским и подумал, что сдам его как современный язык. Я поступил на частные курсы по подготовке к сдаче экзаменов в высшее учебное заведе­ние. Экзамены принимали два раза в год, и у меня оста­валось всего пять месяцев. Подготовиться за это время было почти непосильной задачей. Мне предстояло пре­вратиться из английского джентльмена в серьёзного сту­дента. Я распланировал всё моё время с точностью до минуты. Но мои способности и память вряд ли позволяли надеяться, что я смогу изучить латынь и французский язык, не говоря о других предметах, в столь короткий срок. И действительно, я провалился на экзамене по латыни. Я расстроился, но не упал духом. У меня уже появился вкус к латыни, и к тому же я надеялся, что при следующей по­пытке полнее будут и мои знания французского, а тему для моих научных занятий возьму новую. Первый раз я остановился на теме из области химии, но она, хотя и обещала быть очень интересной, не привлекала меня, так как разработка её требовала проведения многочисленных опытов. Химия была одним из обязательных предметов в школе в Индии, и поэтому я избрал её для сдачи экзаме­нов в Лондоне. Но теперь взял новую тему: свет и тепло. Мне говорили, что она более лёгкая, и это подтвердилось. В период подготовки к новой попытке сдать экзамены я ещё больше упростил свою жизнь. Я чувствовал, что живу шире, чем могут позволить скромные доходы моей семьи. Мысль о благородстве брата, который с трудом добывал средства к жизни и всё же ни разу не отказал мне в просьбах о деньгах, ужасно мучила меня. Большинство студентов, которые жили на стипендии, тратили от восьми до пятнадцати фунтов в месяц. Мне приходилось встречаться со многими бедными студентами. Они жили ещё скромнее, чем я. Один из них жил в трущобах, сни­мая комнату за два шиллинга в неделю и оставляя на еду всего два пенса, на которые можно было получить стакан какао с куском хлеба в дешёвом кафе Локкарта. Я, разу­меется, и не думал соревноваться с ним, но чувствовал, что вполне смогу обойтись одной комнатой и готовить некоторые блюда дома. Это даст экономию в четыре-пять фунтов в месяц. Мне попались книги, описывающие про­стой образ жизни. Я отказался от двух комнат и снял од­ну, обзавёлся плитой и стал сам приготовлять завтрак. На это я тратил не более двадцати минут, так как варил толь­ко овсяную кашу и кипятил воду для какао. Второй за­втрак я съедал в кафе, а вместо обеда опять пил какао с хлебом дома. При таком образе жизни мне удавалось рас­ходовать всего один шиллинг.и три пенса в день. Я уси­ленно занимался. Простая жизнь сберегла мне массу вре­мени, и я успешно сдал экзамены. Пусть читатель не думает, что моя жизнь была очень скучной. Как раз наоборот. Эти перемены привели в со­ответствие мою внутреннюю и внешнюю жизнь. Новый образ жизни более соразмерялся с материальными воз­можностями моей семьи. Жизнь стала правильнее, и на душе было хорошо. XVII. ОПЫТЫ В ОБЛАСТИ ДИЕТЕТИКИ Чем глубже изучал я самого себя, тем большей станови­лась у меня потребность во внутренних и внешних измене­ниях. Переменив образ жизни или даже до этого, я начал вносить изменения в мою диету. Я видел, что авторы книг о вегетарианстве очень подробно изучили предмет с рели­гиозной, научной, практической и медицинской точек зре­ния. Рассматривая этот вопрос в этическом плане, они при­шли к выводу, что превосходство человека над низшими животными вовсе не означает, что последние должны быть жертвами первых: наоборот, высшие существа должны за­щищать низшие, и те и другие должны помогать друг другу так же, как человек помогает человеку. Кроме того, они сформулировали положение о том, что человек ест не ради удовольствия, а для того, чтобы жить. И некоторые из них соответственно предлагали отказаться не только от мяса, но и от яиц и молока и проводили этот принцип в своей жиз­ни. Изучая этот вопрос с научной точки зрения, некоторые авторы делали вывод, что физическая организация человека свидетельствует, что он плодоядное животное и не должен употреблять пищу в варёном виде. Он должен вначале питаться только материнским молоком, а когда у него появятся зубы, перейти к твёрдой пище. С медицинской точки зрения они обосновывали отказ от всевозможных специй и острых приправ. Их практический и экономический доводы и пользу вегетарианства состояли в том, что вегетарианская диета — самая дешёвая. Все эти аргументы оказали на ме­ня соответствующее влияние. К тому же я часто встречался с вегетарианцами в вегетарианских ресторанах. В Англии существовало вегетарианское общество, издававшее ежене­дельный журнал. Я подписался на него, вступил в общество и очень скоро стал членом его исполнительного комитета. Здесь я познакомился с теми, кого считали столпами вегетарианства, и начал производить собственные опыты в об­ласти диететики. Я перестал употреблять сладости и острые приправы, присланные из дому. Я потерял к ним вкус, поскольку мои мысли приняли новое направление, и с удовольстви­ем ел варёный шпинат, приготовленный без приправ, который в Ричмонде казался мне таким безвкусным. Экс­перименты такого рода навели меня на мысль о том, что обитель вкуса не язык, а мозг. Конечно, мною постоянно руководили соображения жономии. В те дни было распространено мнение, что ко­фе и чай вредны, и предпочтение отдавалось какао. А так как я был убеждён, что человек должен есть только то, что укрепляет организм, то обычно отказывался от кофе и чая и пил какао. В ресторанах, которые я посещал, было по два зала. В первом зале, где обедала зажиточная публика, предо­ставлялись на выбор блюда, которые надо было оплачи­вать отдельно. Здесь обед стоил от одного до двух шил­лингов. Во втором зале подавали шестипенсовые обеды из трёх блюд, к которым полагался кусок хлеба. В дни строжайшей экономии я обычно обедал во втором зале. Наряду с основными опытами я проводил и частичные. Так, одно время я не употреблял пищи, содержавшей крахмал, в другое время ел только хлеб и фрукты или питался лишь сыром, молоком и яйцами. Последний опыт был со­вершенно ненужным. Он продолжался меньше двух недель. Один из реформаторов, проповедовавший отказ от продук­тов, содержащих крахмал, весьма благосклонно отзывался о яйцах, доказывая, что яйца — не мясо и, употребляя их в пищу, мы не причиняем вреда живым существам. На меня подействовали его доводы, и я, несмотря на обет, стал есть яйца. Но заблуждение было кратковременным. Я не имел права по-новому истолковывать данный мною обет, а должен был руководствоваться тем толкованием, которое дава­ла ему моя мать, взявшая с меня клятву. Я знал, что яйца в её понимании также относились к мясной пище. Осознав истинный смысл обета, я перестал питаться яйцами. В Англии я столкнулся с тремя определениями понятия «мясо». Согласно первому, к мясу относится только мясо птиц и животных. Вегетарианцы, придерживающиеся этого определения, не едят мяса животных и птиц, но едят рыбу, не говоря уже о яйцах. Согласно второму, к мясу относится мясо всех живых существ, поэтому рыба в данном случае также исключалась, но яйца есть разрешалось. Третье опре­деление включало в категорию «мясо» мясо всех живых су­ществ, а также такие производные продукты, как яйца и молоко. Если бы я принял первое определение, то мог бы есть не только яйца, но и рыбу. Но я был убеждён, что опре­деление моей матери и есть то определение, которого я дол­жен придерживаться. Поэтому, чтобы соблюсти обет, я от­казался и от яиц. В связи с этим возникли новые трудности, так как выяснилось, что даже в вегетарианских ресторанах многие блюда приготовлены на яйцах. Это означало, что я должен был заниматься неприятным процессом выяснения, не содержит ли то или иное блюдо яиц, поскольку многие пудинги и печенья делались на яйцах. Но хотя, выпол­няя свой долг, я и столкнулся с затруднениями, в целом это упростило мою пищу. Такое упрощение, в свою очередь, до­ставило мне неприятности, так как пришлось отказаться от некоторых блюд, к которым я пристрастился. Однако эти неприятности были временными, поскольку в результате точного соблюдения обета у меня выработался новый вкус, значительно более здоровый, тонкий и постоянный. Действительно тяжелое испытание было ещё впереди и касалось другого обета. Но кто осмелится причинить зло находящемуся под покровительством Бога? Здесь уместно будет рассказать о нескольких наблюде­ниях относительно истолкования обетов или клятв. Толко­вание обетов — неисчерпаемый источник споров во всём мире. Как бы ясно ни был изложен обет, люди стараются исказить и повернуть его в угоду своим целям. И так делают все: и богатые, и бедные, и князь, и крестьянин. Эгоизм ослепляет их, и, используя двусмысленность формулировки, они обманывают самих себя и ищут возможности обмануть мир и Бога. Надо придерживаться золотого правила, кото­рое состоит в том, чтобы принять обет в толковании лица, наложившего его. Другое правило заключается в принятии толкования более слабой стороны, если возможны два ис­толкования. Отказ от этих двух правил ведёт к спорам и беззаконию, коренящимся в лживости. Действительно ищущий истину без труда следует золотому правилу. Он не нуж­дается в совете учёных для толкования обета. Определение моей матери понятия «мясо» является в соответствии с зо­лотым правилом единственно правильным для меня. Всякое другое толкование, продиктованное моим опытом или гор­достью, порождённой приобретёнными знаниями, непра­вильно. В Англии свои опыты в области диететики я проводил из соображений экономии и гигиены. Религиозные аспекты этого вопроса я не принимал во внимание до по­ездки в Южную Африку, где провёл ряд сложных опытов, о которых расскажу в последующих главах. Однако семена их были посеяны в Англии. Вновь обращённый гораздо с большим энтузиазмом выполняет предписания своей новой религии, чем тот, кто от рождения принадлежал к этой религии. Вегетарианство в то время было новым культом в Англии, оно стало но­вым культом и для меня, потому что, как мы уже видели, я приехал туда убеждённым сторонником употребления в пищу мяса и позднее был интеллектуально обращён в ве­гетарианство. Полный рвения, присущего новичку, я ре­шил основать клуб вегетарианцев в моём районе, Бейсвотере. Я пригласил сэра Эдвина Арнольда, проживавшего в этом районе, в качестве вице-президента. Редактор «Веге­тарианца» доктор Олдфилд стал президентом, а я секрета­рём. Вначале клуб процветал, но через несколько месяцев прекратил своё существование, так как я переселился в другой район в соответствии с моим обычаем периодиче­ски переезжать с места на место. Но этот кратковременный и скромный опыт научил меня кое-чему в деле созда­ния и управления подобными организациями. XVIII. ЗАСТЕНЧИВОСТЬ – МОЙ ЩИТ Я был избран членом исполнительного комитета Ве­гетарианского общества и взял себе за правило присутст­вовать на каждом его заседании, но всегда чувствовал себя как-то скованно. Однажды доктор Олдфилд сказал мне: — Со мной вы говорите совсем хорошо. Но почему же вы не открываете рта на заседаниях комитета? Вы про­сто трутень. Я понял эту шутку. Пчёлы очень деловиты, трутень — ужасный бездельник. Ничего странного не было в том, что в то время, как другие на заседаниях выражали своё мнение, я лишь молча присутствовал на них. Я молчал не потому, что мне никогда не хотелось выступить. Но я не знал, как выразить свои мысли. Мне казалось, что все остальные члены комитета знают больше, нежели я. А ча­сто случалось, что, пока я набирался смелости, переходи­ли к обсуждению нового вопроса. Так продолжалось дол­гое время. Как-то стали обсуждать очень серьёзный вопрос. Я счи­тал, что отсутствовать на заседании нехорошо, а молча проголосовать — трусливо. Спор возник следующим об­разом: президентом общества был мистер Хиллс, владелец железоделательного завода. Он был пуританином. Можно сказать, что общество существовало фактически благода­ря его финансовой поддержке. Многие члены комитета были его ставленниками. В исполнительный комитет вхо­дил и известный вегетарианец доктор Аллинсон — сто­ронник только что зародившегося движения за ограниче­ние рождаемости. Свои методы ограничения рождаемости он пропагандировал среди трудящихся классов. Мистер Хиллс считал, что применение этих методов подрывает основы морали. Он полагал, что Вегетарианское общество должно заниматься вопросами не только диеты, но и мо­рали и что человеку с антипуританскими взглядами, подоб­ными взглядам мистера Аллинсона, нет места в Вегетари­анском обществе. Поэтому было выдвинуто предложение об его исключении. Я также считал взгляды мистера Ал­линсона относительно искусственных методов контроля за рождаемостью опасными и полагал, что мистер Хиллс, как пуританин, обязан выступить против него. Я был очень высокого мнения о мистере Хиллсе и его великодушии. Но я думал, что нельзя исключать человека из общества вегетарианцев лишь потому, что он отказывается призна­вать одной из задач общества насаждение пуританской морали. Убеждённость мистера Хиллса в необходимости исключения антипуритан из общества не имела ничего общего с объявленными целями общества — способство­вать распространению вегетарианства, а не какой-либо системы моральных принципов. Поэтому я считал, что чле­ном общества может быть любой вегетарианец независи­мо от его взглядов и моральных устоев. В комитете были и другие лица, придерживавшиеся этого же мнения, но я ощущал потребность самому высказать свои идеи. Но как это сделать? У меня не хватало смелости выступить, и поэтому я решил изложить свои мысли в письменном виде. На заседание я отправился с готовым текстом в кармане. Помнится, я даже не решился прочесть написанное, и президент попросил сделать это кого-то другого. Доктор Аллинсон проиграл сражение. Та­ким образом, в первом же бою я оказался с теми, кто потерпел поражение. Но было приятно думать, что наше дело правое. Я смутно припоминаю, что после этого слу­чаи добровольно вышел из состава комитета. Застенчивость не покидала меня во все время моего пребывания в Англии. Даже нанося визит, я совершенно немел от одного присутствия полдюжины людей. Как-то я отправился с адвокатом Мазмударом в Вентнор. Мы остановились в одной вегетарианской семье. На том же курорте находился мистер Говард, автор «Этики диетического питания». Мы встретились с ним, и он пригласил нас выступить на митинге в защиту вегетарианства. Меня уверили, что прочесть свою речь вполне прилично. Я знал, что многие поступали так, стремясь выразить мысли короче и понятнее. О выступлении без подготовки нечего было и говорить. Поэтому я написал свою речь, вышел на трибуну, но прочесть её не смог. В глазах помутилось, я дрожал, хотя вся речь уместилась на странице. Мазмудару пришлось читать её вместо меня. Его собственное выступление было, разумеется, блестящим и встречено аплоди­сментами. Мне было стыдно за себя, а на душе тяжело от сознания своей бездарности. Последнюю попытку выступить публично я предпри­нял накануне моего отъезда из Англии. Но и на этот раз я оказался в смешном положении. Я пригласил моих дру­зей-вегетарианцев на обед в ресторан «Холборн», о кото­ром уже упоминалось в предыдущих главах. «Вегетариан­ский обед, — подумал я, — как правило, устраивают в ве­гетарианских ресторанах. Но почему бы его не устроить в обычном ресторане?» Я договорился с управляющим рес­тораном «Холборн» о том, что будут приготовлены исклю­чительно вегетарианские блюда. Вегетарианцы были в вос­торге от такого эксперимента. Любой обед предназначен доставлять удовольствие, но Запад превратил это в своего рода искусство. Вокруг обедов устраивается большая шу­миха, они сопровождаются музыкой и речами. Небольшой званый обед, устроенный мною, в этом отношении не от­личался от всех остальных. Следовательно, на обеде долж­ны были произносить речи. Я поднялся, когда наступила моя очередь говорить. Я очень тщательно заранее подго­товил речь, состоявшую всего из нескольких фраз, но смог произнести только первую из них. Я как-то читал о том, как Эддисон, впервые выступая в палате общин, три раза повторял: «Я представляю себе…» — и когда он не смог продолжать, какой-то шутник встал и сказал: «Джентльмен зачал трижды, но ничего не родил»1. Я хотел произнести шутливую речь, обыграв этот анекдот, и начал выступле­ние с этой фразы, но тут же замолк. Память совершенно изменила мне, и, пытаясь сказать шутливую речь, я сам попал в смешное положение. — Я благодарю вас, джентльмены, за то, что вы при­няли моё приглашение, — выговорил я и сел. И только в Южной Африке я поборол эту робость, но ещё не окончательно. Я совершенно не мог говорить экс­промтом. Каждый раз, когда я видел незнакомую аудито­рию, я испытывал колебания и всячески старался избе­жать выступлений. Даже теперь, мне кажется, я не смог бы занимать друзей пустой болтовнёй. Должен заметить, что моя застенчивость не причиняла мне никакого вреда, кроме того, что надо мной иногда подсмеивались друзья. А иногда и наоборот: я извлекал вы­году из этого. Моя нерешительность в разговоре, раньше огорчавшая меня, теперь доставляет мне удовольствие. Её величайшее достоинство состояло в том, что она научила меня экономить слова. Я научился кратко формулировать свои мысли. Теперь я могу выдать себе свидетельство в том, что бессмысленное слово вряд ли сорвётся у меня с языка. Я не припомню, чтобы когда-либо сожалел о сказанном или написанном. Благодаря этой особенности я оградил себя от многих неудач и излишней траты времени. Опыт подсказал мне, что молчание — один из признаков духов­ной дисциплины приверженца истины. Склонность к пре­увеличению, замалчиванию или искажению истины, созна­тельно или бессознательно, — естественная слабость человека, а молчание необходимо для того, чтобы побороть эту слабость. Речь человека немногословного вряд ли бывает лишена смысла: ведь он взвешивает каждое слово. Очень многие люди невоздержанны в речи. Не было ещё ни од­ного собрания, на котором председателя не осаждали бы записочками с просьбами предоставить слово. А когда эта просьба удовлетворяется, оратор обычно превышает регла­мент, просит дополнительное время, продолжает говорить и без разрешения. Выступления подобного рода вряд ли приносят пользу миру. Это в основном пустая трата време­ни. Моя застенчивость в действительности — мой щит и прикрытие. Она даёт мне возможность расти. Она помогает мне распознавать истину. 1 - Игра слов: to conceive (англ.) — «представлять себе» и «зачать».


Комментариев: 0 | Просмотров: 2389 | распечатать
{rateit}

Copyright © 2007 Nikityonok.spb.ru Все права защищены. Копирование и перепечатка материалов данного сайта без согласия автора запрещены.